вышел ежик из тумана
выпил водки пол стакана
вынул ножик, колбасу
хорошо в родном лесу
тихо песню затянул
о несбывшемся всплакнул
посмотрел в пустой стакан
и опять ушел в туман...
****
Хруст веток… Пыль… Грозное сопение…
Особенно страшны идущие клином накуренные ежики - настороженный взгляд исподлобья, дробный топот маленьких лапок, шуршание встопорщенных иголок, потрескивание угольков в косячках...
горе зверю или человеку, вставшему на их пути…
Даже дятел, этот весёлый стукачок-затейник, затихает на дереве. Он не обольщаецца, что ежики не могут лазать по деревьям. Дятел знает, что один накуренный бобёр заменяет собой три бензопилы «Дружба», два накуренных бобра за три минуты выполняют суточную норму бригады лесорубов, а бобры у ёжиков всегда при себе.
Но вот ёжики удаляюцца на достаточное расстояние и дятел оживает. Мерный стук головы о клюв разносит по лесу сигнал опасности. Жизнедеятельность леса замирает. Медведи в берлогах торопливо досасывают лапы и готовяцца завалить ебало и вход в берлогу. Крот в норке начинает прочищать пересаженные жабры – в прошлом году, когда ёжики три дня пили на их поляне пиво, в норах утонуло 90% его соплеменников. Жабы в срочном порядке затыкают в попку пробку – ведь золотого правила «надутая жаба – хорошая мишень» никто не отменял. Черепахи начинают маскировацца под окружающий ландшафт – ёжики любят орешки, но не любят их грызть. Да и полезность для потенции черепашьего супа никто не отменял – а потенция ёжикам завсегда нужна…
Мысль о потенции ёжиков заставляет белочку глубже вдавливаться в спасительную темноту дупла. «Вдруг не заметят. Вдруг пронесёт. Вдруг проебали по дороге бобров». Ведь ни для кого не секрет, что когда ёжики не ходят клином, они размножаюцца с кем-попало – а попасца им может каждый… А уж лесная красавица белочка – желанная добыча для ёжика и сразу две звёздочки на член. Прячься белочка, прячься… Тебе уже ничего не поможет… Грозный рок уже занес над тобой карающий меч. А, да ведь ты еще не знаешь, что заботливый клюв дятла уже вывел над твоим дуплом «Дятла здесь нет, только белка…»
Хруст веток… Пыль… Грозное сопение…
У каждого первого ёжика в руках бутылка «Немирова», у каждого второго – штопор. В памяти каждого ёжика жива страшная картина прошлогодней миграции, когда потерялся вождь со штопором, и ёжикам несколько дней пришлось жить на воде и еде.
Каждого третьего ёжика несут. Не каждый маленький организм способен справицца с адской смесью горилки и травы. Маленькие тельца корчатся в судорогах, выталкивая из желудка горилку, останки медведей и кокарды пограничников.
Каждый четвертый ёжик на стрёме. Он подозрительно оглядывает всё вокруг и товарищей – не мелькнет ли в чьих-нибудь глазах искорка разума и не изречёт ли кто-нибудь здравую мысль. В руке наготове дежурный косячок, за плечиком – шприц с героином для тяжелых случаев.
В каждом пятом ёжике уже поселилась измена, и её цепкие коготки уже держат ёжика за горло. «Достоин ли я? Не посрамлю ли я? Смогу ли я? Говно ли я?» - мысли вертяцца в голове ёжика как клубок истребителей, разбрасывая во все стороны следы трассирующих мыслей. «Ёжик ли я вообще? Кто кого заборет - слон или в ухо сразу? Почему у ласточек нет ластов? Почему Буденный похож на моржа? Почему морж не похож на Буденного?» - маленький мозг ёжика разбухает на тоненькой шее, делая ёжика похожим на гибрид «Чупа-чупс» с кактусом. Но вот к каждому пятому подбегает каждый четвертый. И вот уже дежурный косячок просунут сквозь плотно сжатые губы и зубы с помощью домкрата… Росчерк огонька… Легкий треск шишек… И мысли каждого пятого начинаю успокаивацца «Достоин ли я? Конечено достоин, иначе я бы не шагал здесь, а был отда ! Не посрамлю ли я? Да я такого сраму насмотрелся когда мы бегемота в зоопарке поймали… бугагага… Не посрамлю! Смогу ли я? Ну, уж над бегемотом умудрились надругацца, а здесь никого крупнее медведя нет. Смогу… И даже два раза, да что там даже три, Если…», тут чело ёжика мрачнеет от остатков измены «А не говно ли я? Ну говно, и что с того – у нас тут каждый пятый - говно». И повеселевший каждый пятый начинает идти в ногу с остальным отрядом.
Тишина… Чистый воздух… Грозный храп утомленных ёжиков… Пусть спят подольше… Тогда мы успеем съебацца…
И все идет по плану...
- Так, записывай. - командовала в телефонную трубку Сёма: - Три пачки гидропирита, три флакона перекиси водорода, пузырь нашатырного спирта.
*Титры: Сёма. Шешнаццати лет от роду. Судя по первичным половым признакам - баба. Вторичные отсутствуют. Имеет старшую сестру - ученицу парикмахерского училища, и обширную лысину на затылке, полученную в результате неудачной попытки стать блондинкой. Тем не менее, услугами Сёмы как парикмахера пользуюцца все, кому жалко тратить бабки на салон красоты.*
- Угу. - кивнула в трубку я, не изменяя своей привычке во время телефонного разговора жестикулировать так, будто меня на том конце провода видят.
*Титры: Лида. Шешнаццати лет отроду. Судя по первичным половым признакам - баба, судя по вторичным - баба, которой суждено умереть девственницей. Такое ебать никто не станет. Имеет рыжую волосню по всей башке, хочет превратица в платиновую блондинку. Мозги отсутствуют.*
- Хуле угукаешь? Ноги в руки - и в аптеку! - скомандовала Сёма, и бросила трубку.
.Через полчаса я сидела на табуретке, замотанная по шею в мамину праздничную скатерть, а Сёма, вывалив язык, старательно хуячила толкушкой для пюре большые белые таблетки.
- Это что такое? - спрашиваю, и боюсь уже чота.
- Это такая поеботина, - важно отвечает Сёма, и добавляет в фарфоровую миску нашатырный спирт, - от которой волосы становяцца белыми. У меня Светка всегда так делала, когда девок своих красила.
- Ты хоть одну девку после этой процедуры видала? - Спрашиваю, и нервничаю такая.
- Неа. - Спокойно отвечает Сёма, и льёт в миску перекись водорода.
- Слыш, а вдруг они потом облысели? - Я ещё больше занервничала, если кто не понял.
- Может, и облысели. - философски отозвалась Сёма, почесав свою плешь, - а может, и нет. Жизнь покажет. Погнали!
С этими словами Сёма вылила мне на голову аццкий раствор, воняющий кошачьими ссаками, и принялась размазывать его по моим рыжим волосам. Голова нестерпимо зачесалась.
- Жжёт? - осведомилась Сёма.
- Пиздецки.
- Это хорошо. Значит, гидропирит свежый. Реакция идёт. Шапочка для душа есть?
- Есть.
- В ванной?
- Угу, на крючке висит.
- Щас принесу. Штоп процесс шол быстрее, надо штоп башка в тепле была.
Сижу. Глаза слезяцца. Нос распух от вдыхания миазмов. Башку щиплет, и что-то там потрескивает. Возвращаецца Сёма, неся в руках полиэтиленовую шапочку и папину ондатровую шапку.
- Сиди, не шевелись. - Командует она, и напяливает на меня поочерёдно шапочку для душа, и папашины меха.
- А папа меня не атпиздит? - тихо спрашиваю я, и морщусь. Под этими девайсами стало нестерпимо жарко, и башка зачесалась так, слово среди размоченного в кошачьем ссанье гидропирита, миллиардами вшей было затеяно соцсоревнование "Кто быстрее выжрет Лиде моск"
- Атпиздит конечно. Если с работы вернёцца раньше. - Сёма всегда была реалисткой. - Он во сколько приходит с работы?
- В восемь. - отвечаю, и зубами скриплю. Терпеть больше сил нету никаких.
- Значит, час у нас ещё в запасе есть, не сцы. Тебе ещё десять минут сидеть осталось.
Последующие десять минут были самыми страшными в моей жизни. Пару лет спустя, лёжа в родильном кресле, я не орала как все порядочные бабы, а мерзко хихикала, вспоминая те десять минут. Ибо родить мне было легче, чем выдержать ту нечеловеческую процедуру.
- Всё. Смываем.
Голос Сёмы прозвучал как в тумане.
- Мир вашему дому, чукчи. - слева послышался совершенно не Сёмин голос. - Ушы мёрзнут, доча?
Пиздец. Вернулся папа.
*Титры. Папа. Триццати семи лет отроду. Мужыг. С бородой. Характер суровый, но чувство юмора всё окупает. Пизды точно не даст, но заподъёбывать может до смерти*
- Я крашу волосы. - Ответила я, и, наклонившись, вытерла слезящие глаза о папин рукав.
- Зачем ты красишь волосы мочой? - серьёзно осведомился папа, и склонил голову на бок.
- Это не моча. Это краска.
- Никогда не видел краску, которая воняет ссаньём! - развеселился папа, и поинтересовался: - моя шапка должна добавить твоим волосам пышности и блеска? Дай позырить!
С этими словами папа содрал с меня девайсы, и заорал:
- Вы ёбнулись, девки??!!
Я тоже заорала, ещё не зная даже почему.
- Ну что вы её напугали, а? - Сёма попыталась выпихнуть моего папу из комнаты, и пояснила: - этот дым от неё идёт, потому что гидропирит был свежый очень, понимаете?
- Не понимаю. - ответил папа, и не пожелал выпихивацца из комнаты.
- Сразу видно - вы не парикмахер. - Отрезала Сёма, и потрогала мои волосы. - Идём смывать. Кажецца всё.
Я встала, и на негнущихся ногах пошла в ванную. Папа шёл за мной, размахивая газетой "Московский Комсомолец", и открывая по пути все окна и двери в доме. Сёма поставила меня раком над ванной, и принялась смывать с меня свежый гидропирит душем. Я одним глазом смотрела вниз, на то, что смывалось с моей головы, и поинтересовалась:
- А почему твой гидропирит так похож на волосы?
- Он похож на таблетки, дура. А это твои собственные волосы. Таблетки свежые были, я ж сразу сказала. Ну, пережгли мы тебя немножко, с кем не бывает?
Не знаю, с кем не бывает. Со мной всегда бывает всё, что можно и нельзя себе представить. Волосы отвалились? Хуйня. Гидропирит зато попался очень свежый, теперь я сама это видела.
Сёма выключила воду, вытерла меня полотенцем, и сказала:
- Ну-ка, дай я на тебя посмотрю.
Я выпрямилась, хрустнув позвоночником, и с надеждой посмотрела на Сёму:
- Ну как?
Сёма нахмурилась, сделала шаг назад, ещё раз на меня посмотрела, и громко крикнула:
- Дядя Слава, а до скольки у нас аптека работает?
- До восьми! - Раздался ответ. - Только там парики не продаются.
Я задрожала, и стала рвацца к зеркалу. Сёма сдерживала мой натиск всем телом.
- Дядя Слава, а вы не сбегаете щас в аптеку за гидропиритом? Надо бы ещё разок Лидку прокрасить.
Раздались шаги, дверь ваной распахнулась,
и на пороге появился папа.Повисла благостная пауза.
- Зелёнка и йод у нас есть. В аптеку не пойду. - Почему-то сказал папа, и мерзко захихикал.
- А зачем мне зелёнка? - я уже поняла, что на башке у меня полный понос, но зелёнка меня смущала.
- Это не тебе. Это для Сёмы. Ты же щас в зеркало посмотришь, да?
- ДА!!! - заорала я, со всей дури пихая Сёму, и прорываясь к зеркалу.
Лучше бы я этого не делала.
Амальгамная поверхность показала мне зарёванную девку с распухшим носом, и с разноцветными кустиками волос на голове.
Чёлка получилась ярко-оранжевой, концы волос - жёлтыми, корни - серо-пегими, а вдоль пробора торчал весёленький гребень. Как у панка.
- ЫЫЫЫЫ?? - Вопросительно взвыла я, и ткнула пальцем в гребень.
- Гидропирит был свежий. Волосы отвалились.. Но они ещё вырастут, Лид.. - из-за папиной спины ответила Сёма, после чего быстро съебнула куда-то в прихожую.
Я посмотрела на папу.
- Знаешь, чо я вспомнил? - сказал папа, поглаживая бороду, - Когда мне было шестнадцать - в моде хиппи были. И друг у меня имелся, Витя-Козява, пиздецкий хиппарь. Приходил на танцы в будённовке, в дермантиновых штанах и в тельняшке. А на шее у него висела унитазная цепь.. Но это всё хуйня. На этой цепи болталась пробирка, спизженная из кабинета химии, а в ней ползала живая муха. На танцах все бабы смотрели только на него. У меня шансов не было.
Это ты к чему? - спросила я, когда папа замолчал.
- К тому, что у него на башке примерно такая же хуйня была, как у тебя щас. Тебе муху поймать?
- Не надо. - ответила я, и заревела.
Папа прижал меня к себе, погладил меня по мокрой голове, и утешил:
- Щас, говорят, панки в моде? Что они там носят? Рваные джинсы? Куртки-косухи? Жрут на помойках и матом ругаюцца? Куртку я куплю тебе завтра, на помойках жрать сама научишься, а всё остальное ты умеешь. И имеешь.
В прихожей хлопнула дверь. Сёма съебалась. Я оторвала голову от папиного плеча, ещё раз посмотрела на себя в зеркало, и поинтересовалась у папы:
- У тебя есть большой гвоздь?
- Есть, - ответил отец, - ты хочешь его Сёме в голову вбить?
- Хочу. Но не буду. Я им щас буду джинсы рвать. Штоп как у панков было.
- Пойдём, помогу. - сказал папа, и мы пошли делать из меня панка.
На следующий день я сбрила машинкой волосы на висках, оставив только один гребень. И выкрасила его в синий цвет цветным лаком для волос. Были такие раньше в продаже. Майка с Егором Летовым пятидесятого размера, и рваные джинсы, увешанные ключами от пивных банок органично дополнили мой образ. Оставалось сделать последний шаг.
- Алло? - я очень волновалась, и слегка заикалась.
- Это кто, бля? - вежливо спросили меня на другом конце провода.
- Серёж, это Лида. Помнишь, мы к тебе приходили с Маринкой? Вы с ней трахались, а я вам на пианино "Всё идёт по плану" играла.
- Ну и чо?
- Ну и нихуя. Когда следующий концерт "Гражданки", бля?
- Севодня вечером на Полянке.
- Я еду с вами!
- А с хуя ли?
- А патамушта я так хочу, понял? Я хочу быть панком!
Серёжа поперхнулся:
- Какой из тебя панк, цырла пригламуренная?
А я сурово припечатала:
- Нихуёвый.
- Приходи, заценим.
Отбой.
Тем же вечером я поехала на Полянку, где вместе со всеми орала "А при коммунизме всё будет заебись, он наступит скоро - надо только подождать!", а после концерта атпиздила правой ногой какую-то марамойку, которая попыталась кинуть меня на новенькую косуху.
Ещё через полгода, проводив Серёжку в армию, я влюбилась в школьного золотого медалиста Лёшу, и все мои панк-девайсы отправились на антресоли. Сёма покрасила меня в благородный каштановый цвет, подстригла под Хакамаду, и.
И что было потом - это уже совершенно другая история.
Но я до сих пор трепетно храню свои рваные джинсы, и, нажрав рыло, частенько ору в караоке "Всё идёт по плану". Причём, без аккомпанемента. И вместе со своим бородатым папой.
А блондинкой я потом всё-таки стала. В двадцать два года. И без помощи Сёмы.(с)
Боже, что это были за ножки!... Я никогда не видел таких ног. Стройные, изящные, гладенькие, с коленочками! Они звали, дразнили и манили меня, а я стоял, уставившись на них как остолоп, и все никак не мог оторвать взгляд. Даже только от созерцания этих ножек текли слюнки и в животе происходили спазмы. В воображении возникали сказочные картинки из дорогущих красочных журналов, фантазия рисовала упоительные мгновения наслаждения этими ножками. С ума сойти!
Только не подумайте, что я никогда не видел ножек, ляжек, сисек и всего такого. Конечно же, видел, и много-много раз, и не только ляжки-ножки, но и все то, откуда они растут у меня есть телевизор.
Но эти ножки были как раз такими, о которых я мечтал. Это были идеальные ножки, это были ножки высшей пробы, это были суперножки! Я давно мечтал именно о таких ножках, и, вы не поверите они мне даже снились! Вот какие это были чудесные ножки.
Так я стоял, как вкопанный, разглядывая это чудо природы, а в голове смутно бродила мысль: наверное, это очень дорого стоит, может быть половину моей получки, а может и больше. Но еще глубже, где-то там, подспудно, уже возникла и крепчала другая шкодливая мысль: а и хрен с ними, с деньгами! Вот возьму и оторвусь по полной программе! Хоть пару часов поблаженствую до отвала, тем более нынче праздник. Может же мужчина позволить хоть раз в жизни устроить себе настоящий праздник! К тому же, и личико владелицы этих дивных ножек было очень привлекательным, да и сама она, почти девочка, смотрела на меня с улыбкой, и как бы подбадривала,- мол, решайся, мужик, когда тебе еще так подфартит!
С замеревшим сердцем я подошел вплотную, трепетно и нежно коснулся этих шикарных ножек и хриплым от волнения голосом спросил у девушки, обладательницы этого шедевра: "Сколько?"...
Не стану описывать дальнейшую процедуру торга и прочие процессы подготовки к апофеозу.
Скажу только, что холодец получился изумительный!!!
<Отец зажал сына в угол.>
-У тебя два яблока. Я одно выбросил.Сколько у тебя осталось?
<Тихое скуление.>
-У тебя было ДВА яблока.Я одно порезал на куски.Сколько у тебя осталось?
<Скулеж,тычки,прижатие к стене.>
-У тебя было ДВА яблока. Я одно сожрал!...Я сожрал ОДНО! Сколько у тебя осталось?!
<Плач,рев,удары.>
-Ты держал в своих грязных руках ДВА не мытых яблока.Я вырвал у тебя ОДНО И СОЖРАЛ.Сколько у тебя осталось?!!!!!
<Крик,плач.>
-ПАПА,не надо.
-Нет,надо. У тебя было два яблока. Я у тебя вырвал и растоптал одно! ОДНО!! из ДВУХ!! Я РАСТОПТАЛ НОГАМИ!!!Сколько у тебя осталось?!!
<Дрожание,вой,крики.Визг мамы:
-Оставь ребенка!!
-Он ИДИОТ!!!....Я меняю условие...Утебя было два яблока. ОДНО сожрал ТЫ! ТЫ!!..САМ!!..сожрал ОДНО!!Сколько яблок,идиот,у тебя осталось,болван?!!!!
- Аааа!!! Не бей!! Папа!!!
- Ни какого зоопарка!! Ни каких гостей!! У тебя ни когда не будет Дня Рождения!! Весь праздник я проведу с этим идиотом!... У ТЕБЯ БЫЛО ДВА ЯБЛОКА...Зина,у нас есть яблоки? А? Что?!Давай морковки... Утебя было ДВЕ морковки,сукин ты сын!!Я отнял..Дай!...Дай,идиот!...Это-арифметика...Я отнял у тебя ОДНУ и сожрал..Вот: "хря,хря"...На! Смотри :"хря,хря"...
-Гриша,она не мытая!!
-Ничего!!!Пусть он видит. Я сожрал с землей ОДНУ
морковку!!!Сколько у тебя морковок осталось?!
<Всхлипование.>
-ПОСМОТРИ!!! СКОЛЬКО ГРЯЗНЫХ МОРКОВОК ОСТАЛОСЬ В ТВОИХ ВОНЮЧИХ РУКАХ?!!!!
- Однаааа!!!
-Правильно,сынок!!! А теперь возвращаемся к яблокам...
-ПА ПАаааааа!!!!!!!
-ГРИШАаааа!!!
-Не реветь!!!!! Отвечать!! У тебя было два яблока..
-Гриша,умоляю...
-Надо!!! Этот идиот с морковками ответил правильно.Значит,есть надежда.Я развиваю у него абстрактное мышление... У тебя было два яблока...
-Аааа!! Не надо!!!
-Гриша, не надо!
-Нет! Или он не будит идиотом, или он не выростит вообще!!...У тебя было два яблока...
-Ааааа!!!
-Тишина!! Весь дом молчит!! Никто не подсказывает. Я,твой папа,отнял у тебя..одно яблоко из двух..
-Ааааа!!!!
-Стоп!! Молчать! У тебя было одно яблоко.Я подкрался и подарил тебе..Не реветь!!..Я подкрался..сзади..Нет, я подкрался с переди и подарил тебе второе яблоко..Сколько у тебя осталось?
-???....
-...Я меняю условия. У тебя ВООБЩЕ нет яблок,ты стоишь,как идиот.Я незаметно подползаю и даю тебе,любимому своему сыночку, ОДНО яблоко. Сколько у тебя теперь яблок?....Нет,сволочь! Нет!! Лучше молчи.
- ??Два??
-ОТКУДА У ТЕБЯ ВТОРОЕ ЯБЛОКО ?! Откуда у тебя второе ?! Я же тебе дал одно!...Идем сначала...Ты,мой любимый сынок,стоишь, как идиот и смотришь...У тебя нет яблок. ВООБЩЕ НИЧЕГО!!! ...Ветер: "Аааа!" ..Волки: "Уууу!"..Тут я из леса выползаю...Незаметно подкрадываюсь...Тихо-тихо подкрадываюсь...А ты стоишь один...Ничего у тебя нет!..Ветер..Волки..Тут я..Тихо-тихо..Из черного леса..подкрадываюсь..захожу с зади..и..БА-БАХ!!! Дарю тебе УЖЕ ДВА яблока!!
-Папа,не надо!!!..
-Это ты кому говоришь?! У тебя же ничего не было!. Я тебе дал ДВА яблока...Сколько у тебя теперь?! ... Как это ты не возьмешь?!!!...Лес!Зима!Ты - один и не хочешь брать яблоки?!
...Зина,уходи!!Закрой дверь!!...Ни кого.Ты один.Только волки воют и где-то свистит милиционер..Тут -я..незаметно..
<Рев стал не выносимым,в пол застучали соседи.>
-Ну хорошо. Ты сам дал мне одно.Сколько у тебя осталось?
<Тихий шепот>
-Одно.
-Значит,теперь у меня сколько яблок? ..
-Одно.
-Давай их съедим!!
-Давай..
-Но яблок -нет!!.Жрать НЕЧЕГО!!.Это и есть АБСТРАКТНОЕ МЫШЛЕНИЕ!!
Мы смеёмся над смертью и покупаем килограммы таблеток в аптеке;
Мы говорим, что жизнь прекрасна и идём в магазин за ещё одной бутылкой водки;
Нам насрать на общественное мнение, и мы постоянно спрашиваем: "как я выгляжу?";
Мы любим одиночество и крепко сжимаем в руке мобильник;
Мы считаем, что наш дом - наша крепость, и по ночам мы боимся, что его взорвут вместе с нами;
Мы уверены, что абсолютно спокойны и тянемся рукой к очередной сигарете;
Мы шокируем людей и боимся сказать "люблю";
Мы не доверяем людям и, как минимум, раз в неделю плачемся кому-нибудь в жилетку;
мы не верим в любовь и по ночам плачем в подушку;
Мы живём сегодняшним днём и строим планы на завтрашний;
Мы из принципа не смотрим новости по телевизору и читаем их в интернете
Мы очень самокритичны и любим только себя;
Мы ненавидим наше правительство и с удовольствием отмечаем день независимости;
Мы прощаем себе все ошибки и косо смотрим на тех, кто их совершает;
Мы не верим в идеальных людей и каждый день в толпе высматриваем свой идеал;
Мы хотим, чтобы нас понимали, но постоянно врем друг другу ..а часто и самим себе
Нас тошнит от толпы в метро по утрам, и мы каждый день терпеливо стоим на платформе в ожидании поезда;
Мы всегда говорим то, что думаем и почти разучились искренне улыбаться;
Мы хотим, чтобы люди принимали нас такими, какие мы есть и часами торчим перед зеркалом;
Мы любим умные фразы и не понимаем сами себя;
У нас куча нераскрытых таланов, и мы ничего не делаем для того, чтобы они раскрылись;
Мы ненавидим дни рождения и всегда их отмечаем;
Мы обожаем спать до полудня и ставим будильник на 6 утра;
Мы всегда добиваемся того, что хотим и боимся быть никому не нужными
Мы пишем свои личные дневники и хотим, чтобы их читали.
Можно расправить крылья и улететь от всего этого навстречу ветру.
Но у нас нет крыльев.
Потому что мы их недостойны.(с)
Дождь. Серое небо. Унылые дома. Маленький двор возле панельной пятиэтажки. Под скамейкой сжался в комочек маленький щенок. Только бы пережить этот дождь. Всего лишь вода… но так холодно и… одиноко. Капли дождя бьют, как пули. Больно…
***
Утро. Лучи солнца весело искрятся, отражаясь в лужах, поблескивают на листочках деревьев, умытых дождем. Щенок под скамейкой открывает глаза. Дождь прошел, можно вылезти из укрытия и поискать что-нибудь поесть.
***
Черная облезлая кошка спрыгивает с карниза на асфальт. Щенок робко приближается к ней. Он хочет поиграть. Кошка шипит и бьет щенка лапой. Пять длинных царапин вскипают у щенка на носу. Он с воем забивается обратно под скамейку. Как обидно! Он же не сделал ничего плохого…
***
Мимо пробежали мальчишки. «Облезлый комок шерсти! Кусок поеденной молью шапки!» - с издевкой кричали они щенку. Он закрывал морду лапами и уползал в тень. За что, за что?
***
Прошла мимо женщина с сумками. Заметила щенка, нахмурилась… «Вот наплодилось шавок бездомных!» - прошипела она сквозь зубы. Бедный щенок заплакал бы от обиды… если б мог… Но он не был больше человеком. Он просто маленький, никому не нужный щенок.
***
Вечереет. Фиолетовые сумерки окутывают город. Голод терзает щенка, но он боится вылезти из своего укрытия.
На скамейку сели двое влюбленных. Он читал Ей стихи, Она улыбалась Ему.
-Смотри, какой щеночек! - воскликнула девушка. Она встала, обошла скамейку и, присев на корточки, протянула к щенку руки.
-Ты что, он же грязный, наверняка у него блохи! - брезгливо скривился парень.
-Ну и что! Иди, иди сюда, не бойся! - позвала она щенка.
Парень отвернулся и ушел.
Щенок робко высунул голову.
Девушка улыбнулась ему и провела рукой по едва зажившим царапинам. Щенок зажмурился от удовольствия, ее прохладные прикосновения успокаивали боль.
-Хочешь жить у меня? - девушка взяла щенка на руки, и он лизнул ее щеку.
***
Придя домой, девушка покормила щенка, вымыла его теплой водой и каким-то сладко пахнущим шампунем. Щенок чихал и тряс головой, но не вырывался. Ему нравилась эта девушка. Она одна была добра к нему.
***
Телевизор бормотал что-то бесконечно-мыльное. Девушка лежала на диване, изредка бросая быстрый взгляд на телефон. Но Он не звонил. Ничего, Он вернется. Щенок неуклюже взобрался на диван и прижался к руке девушки. Она почувствовала, что печаль покидает ее.
***
Но как ни старался щенок утешить девушку, она не могла совсем забыть Его. Две недели Она пыталась не думать о Нем. Но все же не выдержала. Позвонила.
-Ты предала меня. Оставила. Бросила ради щенка! - сказал Он, услышав Ее голос.
-Нет! Неправда! Что мне сделать, чтобы ты вернулся? - девушка поняла, что не может жить без Него.
-Избавься от щенка, - и парень бросил трубку.
***
Дождь. Серое небо. Унылые дома. Маленький двор возле панельной пятиэтажки. Под скамейкой сжался в комочек маленький щенок. Только бы пережить этот дождь. Всего лишь вода… но так холодно и… одиноко. Капли дождя бьют, как пули. Больно…
В театре может случиться всякое. Например, играют Отелло, а там в самый ответственный момент заместо Отеллы на сцене появляется Родион Раскольников и тресь Дездемону топором по репе. Публика, конечно, в восторге — всем уже осточертело душилово мавританское.
Родион-то это дело просёк, у себя ему тоже почету мало стало. Приелось как-то. Однообразно — всё тюк да тюк одну и ту же процентщицу. Поначалу Родион начал не только старушку тюкать. То Порфирию Петровичу в лоб обухом заедет, а то вообще суфлеру засветит, чтоб не бубнил... Но очень уж это не нравилось Федору Михалычу. Достоевский всегда из зала вопить начинал: «Ты, тварь дрожащая, ты права не имеешь!» Публика вроде бы и рада посмеяться, поаплодировать, да классика побаивалась. Родион и решил больше со стариком не связываться, а стал всё больше в свободное от старухи время заходить в гости на другие постановки.
Первая его гастроль прошла на ура. Ставили тогда «Евгения Онегина». Родион после своего преступления и наказания как раз успел сходить в буфет. И так ему стало в буфете обидно, что сегодня никого, кроме старушки, он не зашиб, что поперся, горестный, оттуда прямиком на сцену. Надо сказать, вовремя пришел — там как раз дуэль была. Онегин с Ленским уже приготовились стреляться, обменялись дежурными фразами:
— Ну что, начнем?
— Начнем, пожалуй,
как тут, из левой кулисы выпрыгнул Раскольников и с криком «Давно пора!» вонзил топор в череп Ленского.
Онегин весь побледнел, но быстро нашелся, сразу видно — не первый год на сцене. Подхватив выпавший из коченеющих рук Ленского пистолет, он отбежал к ближайшему деревцу и начал с двух рук стрелять по Родиону. Однако и Раскольников тоже был не лыком шит! Перекатившись через спину, как заправский коммандос, он перехватил топорище поудобнее и запустил свой томагавк в Евгения. Годы тренировок дали свое — Онегин пронзительно вскрикнул и упал за кулисы. Все дико ржали, особенно Татьяна. У нее к Онегину были свои счеты — он ее дурой назвал, за ее письмо.
А с письмом вышла презабавнейшая история: как правило, Татьяна каждый раз писала ему свою телегу полностью, прямо как у Пушкина, в исходниках. Однако в тот день в глазах у Лариной двоилось, и, чтобы написать хотя бы строчку, ей приходилось громаднейшим усилием воли фокусировать свой взгляд. И вот, как обычно, сев за столик, она принялась, мучаясь, заново записывать въевшиеся намертво в сознание строчки. «Я Вам пишу чего же боле?» — уже появилось на бумаге, как вдруг Татьяна задумалась. «Действительно, чего же боле?! Я же уже пишу! Может, хватит уже писать? Вон полковнику вообще никто не пишет, так тот и то меньше напрягается! Чего же боле?!» И перестала дальше писать, так и отправила. Онегин письмо получил, открывает — а там кукиш. Он со зла и сказал: «Вот ведь дура!» Все тогда тоже очень веселились.
Но вернемся же к Родиону. Дирекция его тогда очень ругала, за смерть Онегина. Это Ленских да старушек-процентщиц, на театральном складе запас практически неограниченный — их же каждый раз убивают. А Онегин по сценарию помирать не должен, поэтому резервный всего один был. И тот уже старый и безногий, потому что левую ногу его отвинтили в свое время для постановки спектакля «Жизнь за Царя». Там Сусанину была необходима третья, чтобы всячески дурачить Войско Польское. А тут такая оказия — основной Онегин помер, пришлось этому на костылях играть, пока нового со склада в Москве не выписали. Ну грим, конечно, кое-как скрывал возраст, хотя, впрочем, все равно публика видела, что Евгений практически одногодка своего дяди. Стоимость же нового Онегина вычли из оклада Родиона, который, таким образом, был вынужден еще лет десять убивать старушек за 20 копеек, по несколько раз на дню, чтобы выплатить долг.
Раскольников еще больше обозлился на мир, однако, во избежание незапланированных жертв, на всякий случай перечитал всю классику и с тех пор, убивал только тех, кому и так полагалось отойти в мир иной. По вкусу ему пришлось заходить на постановки Шекспира, в особенности на «Гамлета».
Вот уж где раздолье — кто яд какой-то выпить должен, кто в пруд сигануть, кого-то шпагой закалывают. А Родион всех подстраховывал. Офелия в воду сигает, а Раскольников ей вдогонку топор. Матушка Гамлетова яду хлебнула, а за спиной уже студент с верным орудием. Постепенно в театре к нему привыкли, даже стали во все программки включать. Мол, Родион, ангел смерти. И публике по вкусу пришлось — всё хоть какое-то разнообразие. Некоторые начали специально на него и приходить. Спектакль идет, а они сидят перешептываются: «Вон, вон Моцарт яду выпил, щас из под кровати Родя вылезет». И точно — вылезает Раскольников с верным топором.
Однако сгубила его любовь к Шекспиру. Дело как раз в том самом случае, с которого я и начал свое повествование. Повадился Родион заходить к Дездемоне перед Отеллой. Быстренько так, выбегает из левой кулисы, тресь ее по репе молча и за правую забегает. Отелло выходит, тоже из левой и начинает свое бубнить: «Молилась ли ты на ...» — тут видит, а жена-то уже того. Лежит вся в кровищи и не отвечает — значит, наверное, не молилась. Мавр недоуменно так оглядывает руки свои, зал зрительный и, всё так же, ничего не понимая, уходит. А потом на суде оправдывается мол, гражданин начальник, да я к ней пальцем не притронулся... Публика в дичайшем восторге. Родиона, как правило раз шесть на поклон вызывают. Постепенно стал этот спектакль его самым любимым.
Так вот, в один прекрасный день он, как обычно, выбежал из левой кулисы, сделал свое черное дело и побежал прятаться в правой. А Отелло, на беду, решил зайти перед спектаклем в буфет. Чтобы укрепить нервы свои — а то мало ли что на сцене опять произойдет. Поэтому, на сцену он вышел не из левой кулисы, как обычно, а из правой.
Идет, мрачный весь, черный, смотрит под ноги, а навстречу ему Родион выбегает. Хорошо еще, что Отелло его первым не заметил (уж больно задумчив был), Раскольников быстренько развернулся и обратно побежал к левой кулисе. Но по дороге думает: «Вот ведь незадача — не успею же...», а потому решил спрятаться под кровать, там и пересидеть. Сказано — сделано. Тем временем мавр вышел на сцену и, уже наученный горьким опытом, первым делом бросает взгляд на кровать. Так и есть — Дездемону уже кто-то порешил. «Ну ёкарный бабай!» — досадливо протянул Отелло, в разочаровании хлопая себя руками по коленям. «Сколько же можно?!» Тут Родион не выдержал и захихикал. «Кто тут?!» — завопил мавр. «А ну вылазь, гнида!» Раскольников, еле сдерживая хохот выполз и начал осторожно отступать к окошку суфлера. «Ну все, ангел хренов» — тихо пробормотал мавр, — «сейчас тебе придут кранты!» И, сжимая и разжимая здоровенные черные кулачищи, стал подбираться к студенту. Родион уже прикидывал, как-бы ему сподручнее метнуть верный топорик в репу оппоненту, но тут остановился подумав: «Все-таки мавр. Кто его знает, вдруг я его сейчас грохну, а нового придется из-за границы выписывать. Наверняка за валюту...» И решил что лучше сбежать через суфлерское оконце.Однако суфлер, старик вредный и злопамятный, вспомнил былые обиды и, дернув Раскольникова за ногу, захлопнул ставни. Потеряв равновесие, Родион выронил свой топор и упал прямо в объятия Отелло, где и был задушен.
А нового Раскольникова в тот театр какого-то неправильного прислали. Он не то что Дездемону, он свою старуху не всегда добить мог. Так остался этот провинциальный театришко никому неизвестен...
Кащей устал. Если б он не был бессмертным, давно бы сдох. Все тело старика заскорузло от белков и желтков. Часть из них уже засохла, часть протухла. Кащей смердел. В руках старик тупо держал очередное яйцо, внутрь которого забубенил иголку. Запихать его в жопу утки оказалось нелегкой задачей. Взяв птицу за шею, он попытался засунуть яйцо ей в дупло. Скорлупа треснула и залило старика в очередной раз. Кащей грязно выругался и осторожно достал из обломков иголку. Смертельный инструмент нужно было засандалить в следующее яйцо. Утка покорно ждала. Старик взял яйцо губами, раздвинул утке лапы и осторожно стал пихать эллипсоид ей в очко. Яйцо лопнуло. Старик вскочил, зашвырнул птицу в море и с проклятиями принялся прыгать по берегу.
- Спокойно, Кащей, спокойно, - наконец успокоил он себя и продолжил процедуру. Бессмертный совершал ее снова и снова, но яйца лопались. Наконец, намыленное сэйфгардом, одно из них пролезло птице в утробу. Старик удовлетворенно откинулся на ствол сосны. Но что это?! Проклятое пернатое сдохло!
- Иоптваю, сцуко!!! Сто тридцать лет утке под хвост! - Кащей с воем упал на песок и стал его грызть и колотить руками. Через три дня он пришел в себя и глубоко задумался. Какая-то мысль пришла в бессмертную голову. Старик поднялся и проследовал в пещеру. Целый месяц оттуда доносились стук молотка, скрежет железа и звук сварки. Наконец Кащей гордо вышел на свет, держа в руках воронку. Утки увидели приспособление и выпали в осадок.
Работа закипела. Вставить воронку в пернатое очко удавалось сходу. Но подлые твари дохли и дохли. Наконец свершилось!!! Охреневшая, но живая утка лежала на земле с выпученными глазами. Ее жопа была плотно запечатана сургучом - Кащей не любил рисковать. Весь двор был засыпан костями восьмисот пятидесяти двух тысяч водоплавающих. Старик сел на пень и с тоской посмотрел в лес. Предстояло засунуть утку в жопу зайцу.
Кащей сидел на песке, смотрел в глаза зайцу и думал. Косой о@уевал. Ему еще никогда не смотрели сразу в оба глаза. "Может, есть способ спрятать иголку как-нибудь попроще?" - размышлял старик, но в голову ничего не приходило. "Нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики!" - решил Бессмертный и энергично вскочил. Через минуту он уже деловито сновал возле распятого на земле грызуна, замеряя того рулеткой. Заяц - мощный зверюга, украшение породы, теоретически мог вместить в себя утку. Оставалось придумать способ. Сама утка сидела в клетке неподалеку. От одного взгляда на заячье дупло, ее охватывал приступ клаустрофобии. Кащей не стал трогать птицу, осознавая ее ценность. Для эксперимента он выбрал другую.
"Мы заботимся о Вас и Вашем здоровье!"- приговаривал Кащей, намазывая заячье очко кремом. Затем взял птицу и начал понемногу, вращательными движениями, вводить ее зайцу клювом в жопу. Голова зашла, как там и была, но потом дело застопорилось. Шея утки гнулась в разные стороны, а потом свернулась нафиг. Истребив тысячи полторы пернатых, Кащей понял, что так дело не пойдет. Нужно было революционное решение. И Бессмертный его нашел!
Для начала он просверлил морковку вдоль осевой и пропустил через отверстие капроновый шнур. Крепко закрепив его с другой стороны овоща, Кащей сунул корнеплод зайцу в пасть и стал ждать. Грызун заработал челюстями.
Солнце уже клонилось к закату, когда из мохнатой жопы появился кончик шнура. Привязать к нему утку за клюв было делом нескольких минут. Заяц вообше-то недолюбливал уток, особенно в собственной заднице. Зверь прядал ушами и мелко трясся. Кащей уселся напротив зайца, поплевал на ладони и, упершись ногами ему в плечи, принялся тянуть шнур. Глаза косого сошлись у переносицы и полезли на лоб. Глядя на него, вспоминались слова романса "Мне сегодня так больно!"
И вдруг! Жалко стало Бессмертному зайца! "Доколе?!" - возопил он, оглядывая окрестности. Останки различных живых существ покрывали поверхность трехметровым слоем. Птицы не летали, звери забились в норы. Повсюду царило запустение. Плюнул тогда Кащей ядовитой слюной. Он поймал кенгуру, на жопе фломастером написал "Заиц", сунул ей в сумку утку и засунул в сундук. "Стероиды, иопть!" - ухмыльнулся старик и пошел спать.
